Пять лет изловить немогли. Наконец, девка-калмычка его опоила, дунула-плюнула, черную белку кочергойзашибла, а Григория солдатам выдала теплого.

  В Москве судили за татьбу,ждал каторги. Вел себя не смиренно, в яме подсадного кляузника ночью задавил цепьюи на пороге бросил.

  Всю чуму и бунташнуюнеделю просидел закованный в карцере Константиновского застенка, думали, с голодусдохнет.

  Не сдох - только головурассадил о становую балку. Волчьи сны и мысли томили его в одиночестве. Навсегдаостался на лбу под волосами след-лысинка.

  Никого не простил, девку-калмычкупростил, потому что - дура.

  После Покрова последниедома чистили, на Яузе.

  По утрам утиные лужиподергивались ветвистым ледком.

  Застыли в черной водепод стеклянницей листья и сорные травы.

  На Яузе мертвая бедностьв пустых избах спала по рундукам и лавкам. Иные за столами сидели, головы на рукисронив. В люльках младенцы лежали.

  Кого куда маета смертногочасования загоняла: один в запечье схоронится, другой в клеть, третий на чердачнойлестнице повис, четвертый в сенях поперек порога лежит - рука в троеперстии сложенномзакоченела над головой, а личико псы и крысы съели подчистую.

  Сильно изгнили обитатели,на крючьях плотские куски повисали. Мортусы работали сменами, даже ночью. Когдавыносили, кони от зловония постромки рвали, приседали с визгом и храпом.

  Звали Гришу - утешатьлошадей. Он, бывало, петушиное слово шепнет - стояли, как пришитые, только зубыскалили и шкурой в пашине дрожали.

  На пустых улицах пьяныемортусы говорили тихо, во дворы входили, перекрестясь, и с поклоном испросив прощенияу хозяев.

  Зачем вы, архары черные,явились, зачем наши души пугаете?