Души наши зимние горностаюшки,в поле гуляли на воле на своей, им буйное жито по пояс, сосны жаровые по колено,гробные травы - по чистый лоб. Клубы берестяные на погосте души наши, платье всепо крестам разбросано, реки по лесам разлились. Тоску тоскуют наобортные древесав золотой воде. У нас хлеб пекут не по-прежнему, у нас крестят лоб не по Божьему.

  Когда Китоврас пригибаясь,входил в осевшие двери яузских изб, всегда отмахивался от непрошеных душ, будтомух или голубей ладонью гонял, шептал ласково:

  - Кшши, кшши, летите,Божьи, далеко-высоко, не мешайте.

  Никто его о том не спрашивал- артельные сами знали: чумные души мошкой вокруг головы вьются, летят на тепло,ищут щелочку, если найдут, не отвяжешься нипочем, затоскуешь или сопьешься.

  Иной раз во дворах иживых встречали: одна помешанная все похаживала, собирала в подол щепочки, прутыот метелок, пух-перо, своему сыну на постельку. Были и старики доживавшие рядомсо своими семьями. Дети-найденыши, которые от мертвых мамок под крыльцом прятались,жили чем Бог пошлет, как кошки. Страшно, чего она в углу сидит черная и кашу неварит и нам не дает, как ни тормошим. Она днем сидит, а по ночам по избе ходит,ключиками звенит, от нас сахар заперла.

  Таких мортусы, не обижая,провожали в приюты.

  Работы завершили в канунКазанской Богородицы. На Казанскую всегда дождик идет так положено, печальный бабийпраздник.

  Поздняя осень смотритс чердаков еловыми глазами.

  Сумерки смыкались надМосквой ладонями. Не успеешь отобедать, а уже темно, собаки подают голоса, огнинад водами дрожат. Матушка Казанская по огневым следам вела зиму за руку.

  Гриша с кухарем при баракахдоговорился, выставил артели Ваганьковцев на ужин темного пива и солянки на сковородахс самого жару. Ели тесно, весело.

  Сам от потчевания отказался,так, пригубил для уважения, отошел от стола. Шатался по двору смурной, то упряжьна распялках потрогает, то присядет, послушает, как под навесом кони чистое зернохрупают.