Сон ходил по лавкам вкрасненькой рубашке, Дрема ходила по трубе, она в белой кисее.

  Тоскливо моросило, каксквозь пальцы. Осенние светы через голые развилки сочились.

  Все томило в дымные дни,будто дела не окончил, будто рубль в реку обронил или без молитвы встал.

  Чудилось Грише, что онне сам по себе, а русского мяса ком, из которого хоть Христос Воскрес, хоть лысыйбес - всяк свое вылепить норовит, а ты знай, покряхтывай, покоряйся гончарам даспасибо не забудь.

  Плюнул, встал, пошелна Москву без оглядки. Петлял по улицам долго, глядел в землю. Ему уступали дорогу.

  Сумерки попутали, выбрелна Яузу, где заклятые избы меж тонко оснеженными пустырями, как гнезда пустые стереглиберега. Всех здесь наперечет знал, и мастерские и сараи. Скольких отсюда на своихруках перетаскал, на погост перевозил. Хлеб в короб, странника в город, а мертвогомертвяка в колоду, в сырую землю.

  Шел Гриша, имена, тех,кого знал, про себя поминал.

  Кончились домы,всталинепролазные заросли. Бузина, купавицы, краснотал.

  На том берегу часто колоколзвякал.

  Сильно рекой пахло.

  Сквозь косую морось огонечекмигнул, очертил четвертушку окошка.

  Раз.

  Другой раз.

  Погас.

  Нет... Снова.

  Быть того не может: набережнуюулочку излазил Китоврас с закрытыми глазами, жилья на том конце - свят крест- нестроено. Место сорное, косое, сарай рыбацкий вон по склону в реку почти сполз, крышапровалилась.

  Огонек мигнул.

  Поспешил Китоврас прямочерез пустырь, раздвигая кусты, потерял шапку.

  На пасленовом косогорестояла хатка, стены черные, крыша лубяная, из трубы грушевое дерево растет, облетелоуже все, грушки черные на черенках сморщились, будто колокольчики или кулачки, аокошко озарено медовым светом изнутри.

  Еще утром место пустобыло.