Но чтение не пошло и тут, глаза невольно соскальзывали с газетной полосы на дверь, за которой Чичагов принимал человека, не обремененного никакими делами. Длительное ожидание начало уже раздражать его, когда дверь наконец распахнулась и из кабинета показался Войнович — в адмиральском мундире, при орденах. Увидев его, Ушаков невольно поднялся. Войнович принял это за приветственный жест и поклонился:

— Рад вас видеть, Федор Федорович, в полном здравии.

— Благодарствую. Я тоже вам рад, — ответил Ушаков и тут же покраснел, как краснеют люди, уловившие себя на лжи. — Прошу извинить.

С этими словами он нырнул за спину графа с торопливостью, не делающей чести его сану, рванул на себя дверь в кабинет и тотчас захлопнул ее за собой. Войнович выразил на лице крайнее удивление, обратившись к секретарю за сочувствием:

— Как сие находите?

Секретарь только пожал плечами. Его жест выражал желание остаться в стороне: я, мол, о ваших взаимоотношениях ничего не знаю и, пожалуйста, меня не впутывайте…

Между тем в кабинете товарища министра шел не очень-то приятный для Ушакова разговор. Выяснилось, что его рапорт еще не представлен императору и, следовательно, по нему еще не принято никакого решения. Дело заволокитил сам Чичагов, чего он даже не счел нужным скрывать. Он, видите ли, надеялся на то, что Ушаков еще передумает и возьмет рапорт обратно.

— Поверьте, министерство вас очень ценит, вы нам очень нужны.

Так говорил Чичагов и, конечно, лгал. Если он, Ушаков, и нужен был кому в министерстве, то разве что самому Чичагову. С этим человеком у него, Ушакова, сложились какие-то странные, во всяком случае, далеко не искренние отношения. Чичагов действительно оказывал Ушакову гласную поддержку. Он признавал его заслуги, открыто называл выдающимся флотоводцем, "боярином Российского флота", обращался к нему за советами, даже часто следовал его советам, но в то же время буквально ничего не предпринимал, чтобы этот "боярин флота" занял достойное ему место.