Она рассмеялась веселым смехом, показав при этом два ряда прекрасных белых зубов.

— Я так и знала, — воскликнула она, — что вы меня так примете.

— Простите, но я не имею чести вас знать.

— Вернее, вы должны были бы сказать: «Я не узнаю вас, я не могу вас припомнить». Нахальство этой женщины взорвало Токарева, и он настойчиво сказал:

— Нет, я не знаю вас.

— А между тем, — с какой-то грустью в голосе прого-ворила приезжая, — я вам довожусь даже родственницей. Помните Феодосию Николаевну Полякову, сумасшед-шую Фанни, с которой вы играли мальчиком на зимовни-ке ее отца и вашего троюродного брата в Задонской сте-пи? Я, значит, вам племянницей довожусь.

Лицо Ивана Павловича от этого открытия еще боль-ше омрачилось.

«Родственница, племянница, да еще с целой двукол-кой домашнего скарба; да что же она думает здесь де-лать», — с раздражением подумал он и протянул ей руку. Она пожала ее сильным мужским пожатием.

— Вижу, что не рады, — сказала Фанни.

— Но, Феодосия Николаевна… — начал, было, Иван Павлович. Она прервала его:

— Никаких «но», Иван Павлович. И очень прошу вас называть меня Фанни, как вы и называли меня когда-то, и признать факт свершившимся. Я буду здесь жить…

— Но позвольте…

— Так сложились обстоятельства. Сюда направил меня, умирая, мой отец.

— Как, разве Николай Федорович умер?

— Полгода тому назад. Наш зимовник отобрали. Имущество я продала. Я приехала сюда с деньгами и бу-ду жить самостоятельно. Мне от вас ничего не нужно.

— Но, Феодосия Николаевна…

— Фанни, — прервала она его.

— Но, Феодосия…

— Фанни! — еще строже крикнула девушка, и глаза ее метнули молнии.

— Как же вы будете жить здесь, чем и для чего?