Это тем более удивительно, что санскрит ориентировался не на письменные, а на устные тексты. На запоминание, а не на книгу.
Вообще-то способность языка быстро меняться — это хорошо! Быстро меняясь, гибкий язык поспевает за изменениями в жизни.
Но по мере развития язык накапливает исключения… Почему так трудно учить английский? А потому, что нормы его правописания отражают архаичные нормы многовековой давности. Написанное по-английски слово time читается как «тайм», — но было время, оно читалось именно как «тиме». A cause — «кооз» в произношении было «каузе».
С французским не лучше… Порой сами французы плохо понимают, как и что надо писать. Скажем, слово «хризантема» четыреста французских школьников написали ста пятьюдесятью шестью способами.
Арийские языки легко принимают заимствования… Это делает их еще более сложными для изучения, но сами-то языки только выигрывают!
Не будь английский язык пластичным и способным изменяться — что бы с ним вообще стало? В 1582 году Р. Малкастер писал: «Английский малозначителен. Его знают только на нашем острове, и то не везде».
Порой заимствования вызывают протест. Людям кажется, что, принимая слова из других языков, они теряют наследие предков. В XVII веке Ф. фон Логау писал:
Но что происходит с языком, который не меняется? Примерно то же, что с языками западных славян. После немецкого завоевания в ХIII веке эти языки почти не изменялись. И вот в 1725 году полабский крестьянин-самоучка Ян Шульце писал по-немецки: «Я решился в этом, 1725 году записать вендский язык для потомства, потому что на этом языке трудно говорить, а также трудно писать… У нас вот нынче такая бабушка. Мне 47 лет. Когда я и еще три человека в нашем селе умрут, вероятно, никто не будет знать, как по-вендски называлась собака».