Казалось, будто бы им овладело его же воображение, и он закончил свой рассказ в припадке: от ужаса его лицо побелело, покрылось испариной, задёргалось; он оглядывался вокруг, словно ожидая, присутствия чего-то страшного, готового проявить себя на открытой местности, залитой ярким светом.

Наконец, в припадке отчаяния он выкрикнул: "Walpurgis nacht!" - и указал на экипаж, чтобы я занял своё место.

От этих слов кровь англичанина вскипела во мне, и я отошёл, сказав:

- Вы - трус Иоганн! Обыкновенный трус! Возвращайтесь, я приду один,

прогулка будет мне полезна.

Дверца экипажа была открыта. Я взял лежавшую на сидении дубовую трость, с которой я никогда не расстаюсь, выезжая на пикники, и закрыл дверцу, указав в сторону Мюнхена.

- Уезжайте, Иоганн! - сказал я. - Walpurgis nacht нет дела до англичан.

Теперь лошади разбушевались, как никогда, и Иоганн попытался удержать их, в то же время умоляя меня, не поступать так глупо. Мне было жаль беднягу, так искренне уверовавшему в свои предрассудки, но я не смог не рассмеяться. Теперь он полностью перешёл на свой родной язык. От волнения Иоганн забыл, что мы можем понимать друг друга только с помощью средств моего языка, поэтому он невнятно бормотал по-немецки. Меня это несколько утомило. Отдав приказ: ''Домой!'' - я развернулся, чтобы спуститься в лощину к перекрёстку.

Выразив отчаяние жестом, Иоганн развернул лошадей в сторону Мюнхена. Я опёрся на трость и глянул ему вслед. Некоторое время кучер ехал медленно, потом на гребне холма показался незнакомец - высокий и худощавый. Я видел его столь отчётливо, находясь так далеко. Когда он подошёл ближе, лошади начали скакать и становиться на дыбы, а потом громко заржали от ужаса. Иоганн не мог сдержать лошадей, их понесло, и мчались они, словно одержимые. Они скрылись из виду, я посмотрел в сторону незнакомца, но оказалось, что исчез и он.