- Бригаду имени Довбуша он не успел подставить под удар?

- Не успел. Если только кого-нибудь он вообще подставлял под удар, - сказал Малахов.

- Опять ты за свое, Алексей Иннокентьич. - Генерал старательно подавлял досаду в голосе. - Удивляюсь я тебе. С одной стороны - такая ясная голова, а с другой - упрямство, прямо детское какое-то... Да ты меня, кажется, и не слушаешь?

- Слушаю, товарищ генерал.

- Далась тебе эта фотография!

- Других нет, конечно?

- Ну там еще фас и профиль. А больше нет.

- Жаль. Попадаться ему на глаза раньше времени мне нельзя никак. А я б его понаблюдал!.. Человек он очень непростой. - Малахов чуть отодвинул скоросшиватель, глянул на фото как бы искоса. - Хотел бы я знать, о чем думает перед тем как уснуть или проснувшись посреди ночи.

- Да ты романтик, я вижу.

- Не знаю. Давно не думал об этом. Может быть, вы и правы. Если уцелел, значит, все еще романтик... Но это делу не помеха, не так ли?

- Надеюсь.

- И суть не в том - романтик или реалист. Просто я хочу выиграть эту партию. Я должен ее выиграть. А для этого должен думать и думать. Чтобы понять его. Этого Масюру.

Малахов вдруг резко захлопнул скоросшиватель и живо взглянул на генерала.

- Товарищ генерал, есть одна любопытная идея. Правда, предупреждаю сразу: для выполнения трудная исключительно.

- Ты покороче, Алексей Иннокентьич, без психологической обработки.

- Мне нужно сделать тайно несколько фотографий Масюры. Это возможно?

- Конечно.

- А что, товарищ генерал, если я попрошу эти трое суток снабжать меня фотограммой, эдаким специфическим фотодневником Масюры? О съемках он не должен даже подозревать - иначе все теряет смысл. И чтобы каждый из снимков имел точное обозначение времени.

Генерал даже крякнул.

- Знаешь, Алексей Иннокентьич, есть у поляков такая поговорка: что занадто, то не здрово [что сверх меры, то не здорово (польск.) - прим. авт.].