Больше мы не видались. Назаров остался в Новочер-касске, веря казакам, и был убит большевиками на своем посту выборного Атамана.

В офицерском собрании я застал человек пятьсот дон-ских офицеров. Было грязно, шумно, накурено. Видно было, что многие и ночевали здесь. Вдоль стен коридора, на материей крытых диванчиках и креслах, валялись вин-товки, ранцы и мешки. Тяжелое впечатление произво-дили они на меня, с детства приученного смотреть на оружие с особым уважением. Я разыскал генерала Груд-нева, начальника офицерского резерва, и передал ему со-держание своего разговора с Назаровым. Груднев стал настаивать, чтобы я вышел на сцену и осветил офицерам обстановку, так как они, по его словам, ничего не знали. Меня он провел на сцену домашнего театра, устроенного в большом зале собрания. Там, в гостиной, между пыль-ных кулис, среди беспорядочно расставленной мебели и походных коек, я застал почти всех генералов Донского войска. Все были знакомые и сослуживцы. Тут же я на-шел полковника Тапилина, который мне был хорошо знаком как выдающейся строевик и храбрый командир сотни: он командовал у меня в полку 4-й сотней, и я сказал ему, чтобы он подыскал мне человек пятнадцать надежных офицеров, чтобы ехать в Константиновскую организовать дружины.

Тем временем зрительный зал наполнился, и мне при-шлось выйти и повести беседу, как тогда безграмотно говорили, «о текущем моменте». Офицеры все знали. Они знали даже и больше, они знали, что Голубов не сегодня-завтра займет Новочеркасск. Их всех, или почти всех, охватила какая-то апатия, равнодушие, желание ничего не делать. Они изверились в казаках, они надеялись на то, что если они ничего не будут делать, и им ничего не будет. У многих сквозило то же, что было и у казаков: «Голубов свой, и с ним идут казаки — не звери же они?» «А дальше что?» — спрашивал я. «Будем работать в поле. Большевики — это перемена декораций». Большинство не хотело и как-то даже боялось покинуть Новочеркасск, где у многих были семьи.