Они остановились на красный свет. Из радиоприемника доносился голос диктора, бодро перечислявшего новости: голод в Африке, вылазки неонацистов в Германии, рейтинг президента, на Уолл-Стрит выразили озабоченность.

— Все-таки, — продолжал водитель, — большая удача, что мы добились этого. Все эти месяцы ты не обращал на это никакого внимания.

— Я не пропускал ни слова из того, что ты говорил.

— Да, но ты не стремился вникнуть в суть дела! — Водитель явно нервничал.

Водителя звали Фрэнк Мэтьюс, ему было пятьдесят семь лет, Джону — тридцать пять. На Джоне был серый твидовый костюм, темная рубашка и серый шелковый галстук из Бангкока. Его плащ лежал на заднем сиденье. Он был высок, поджар. В этой помятой белой «тойоте» он сидел расслабившись, без малейшего напряжения.

Стрелка левого поворота на светофоре переключилась на зеленый.

Они миновали квартал особняков с опрятными газонами, обогнали синий микроавтобус, управляемый мамашей, которая, отвернувшись, что-то выговаривала сидящему рядом ребенку.

Водитель «тойоты» разразился резким кашлем.

— Опять начал курить? — поинтересовался Джон.

— Я не самоубийца.

— Тогда пристегни ремень.

— Проклятый ремень душит меня. — Фрэнк опять глянул в зеркало заднего обзора.

Они обгоняли оранжевую громыхающую машину, чистившую дорогу. Поднимаемая ею пыль просачивалась даже сквозь закрытые окна машины.

Фрэнк облизнул губы.

— Жаль, что этим утром я запоздал.

Джон пожал плечами.

— Все о'кей. Нам ведь не надо отмечаться, приходя на работу.

— Да, — согласился Фрэнк, выезжая на Милитари-роуд. — Мы уже отмечены этой чертовой работой.

Позади из облака пыли материализовался мотоцикл с затемненным лобовым стеклом.

— К тому же, — заметил Фрэнк, — возможно, сегодня мне придется на какое-то время покинуть офис.

Джон дипломатично удержался от вопроса, что означает это «к тому же». Милитари-роуд огибала Рок-Крейк-парк. Деревья еще не успели зазеленеть, за ними виднелись жилые кварталы, на травяных лужайках сиротливо стояли футбольные ворота без сеток.