Уже стемнело, когда водитель высадил Огастина у его особняка на Восточной Шестьдесят шестой улице. Пятая и Медисон были еще забиты машинами. Продолжался час пик. Люди остались в городе после работы, чтобы сделать покупки к Рождеству. Когда его машина отъехала от тротуара, он поставил портфель на землю и поднял воротник. Ему захотелось полюбоваться георгианским фасадом своего дома. С двумя колоннами по бокам от входа – очень редкий архитектурный стиль для Манхэттена. Его дед купил этот дом в 1907 году, и даже при теперешнем снижении цен на недвижимость он все еще был в цене. Однако сама мысль о его продаже приводила Огастина в уныние и казалась невозможной. Он глубоко вздохнул, размышляя, что же ему теперь делать.

Джордано, это бесхребетное убожество, запаниковал. Он готов расколоться, дать показания против остальных. Ни мужества, ни выдержки. Ведь Огастин обещал добиться прекращения процесса. Неужели Джордано думает, что это можно сделать в один присест? Это же необычный процесс. Требуется время. А что же Джордано? Готов дать показания против Саламандры, чтобы спасти свою шкуру. Неужели он так наивен, что надеется на защиту властей от своих сицилийских дружков? Будь он проклят. Добиться прекращения процесса и без того чрезвычайно трудно, а вот теперь, спасибо Джордано, это стало почти невозможно.