— Что вы сделали с ними?

— Я, уничтожил их... После всего, что случилось, сами понимаете, я не мог хранить их у себя.

— Я понимаю... Вы сказали об этом Гранту?

— Конечно...

— Он не поверил вам?

— Не поверил... Или сделал вид, что не верит.

В наступившей тишине из-за перегородки доносится истошный крик: это мои господа-коллеги кого-то перевоспитывают.

Диано с ужасом смотрит на меня.

— Что поделаешь,— говорю я ему,— в жизни всегда есть люди, которые не дают жизни другим. Вот и приходится обучать их правилам межличностных отношений.

Я решаю, что наступил именно тот момент, когда следует нанести самый решительный удар моему собеседнику.

— Скажите мне, дорогой Анжело Диано, а почему это вы в течение двух дней не выходили из своего номера?

Это апофеоз... Колени его начинают аплодировать, глаза уставляются на собственные щеки, рот открывается, так как от удивления нижняя челюсть выходит из шарнира.

— К-как... О-от-к-куда вы знаете про это? — шевелит он губами.

— Мы не теряем из виду ни Гранта и ни тех, кто контачит с этим турецким корсаром? Понимаете?

Нет, он пока ничего толком не понимает. Открытие его настолько обжигающе, что его невозможно осознать так сразу. Он полон восхищения моей информированностью. Я произвожу на него впечатление сверхчеловека. И даже сигарета в моей руке кажется ему сейчас мечом правосудия!

Я настраиваю свой голос на голос флика парижской полиции номер 114, признанного защищать общественный порядок.

— Продолжайте!

Кратко, но повелительно!

— Грант вышел из себя... Он заявил, что не верит моей сказке о пропаже документов... Он считает, что я мог торгонуть ими... Наконец, он хочет, чтобы я возместил ему нанесенный ущерб за утерянные документы, иначе он сделает все, чтобы меня задержали и выставили из страны...

Эффектно, ничего не скажешь!

— Каким образом вы могли бы возместить этот, так называемый ущерб? Что он требует от вас?