Под ним становится снег багровым И красный иней леса несут.
Ступая плавно по мягким сукнам, По доскам лестниц, сквозь тихий дом Подносит бабушка к страшным окнам Меня пред детски-безгрешным сном.
Пылая, льется в лицо поток нам, Грозя в молчанье нездешним злом.
Он тихий-тихий... И в стихшем доме Молчанью комнаты нет конца. Молчим мы оба . И лишь над нами, Вверху, высоко, шаги отца:
Он мерит вечер и ночь шагами, И я не вижу его лица.
Игрушечному медведю, пропавшему при аресте
Его любил я и качал, Я утешал его в печали; Он был весь белый и урчал, Когда его на спинку клали.
На коврике он долго днем Сидел притворно неподвижен, Следя пушинки за окном И крыши оснеженных хижин.
Читался в бусинках испуг И легкое недоуменье, Как если б он очнулся вдруг В чужом неведомом селенье.
А чуть я выйду -- и уж вот Он с чуткой хитрецою зверя То свежесть через фортку пьет, То выглянит тишком из двери.
Когда же сетки с двух сторон Нас оградят в постельке белой, Он, прикорнув ко мне, сквозь сон Вдруг тихо вздрогнет теплым телом.
А я, свернувшись калачом, Шепчу, тревожно озабочен: -- Ну, что ты, Мишенька? о чем? Усни. Пора. Спокойной ночи.
И веру холил я свою, Как огонек под снежной крышей, О том, что в будущем раю Мы непременно будем с Мишей.
x x x
Она читает в гамаке. Она смеется -- там, в беседке. А я -- на корточках в песке Мой сад ращу: втыкаю ветки.
Она снисходит, чтоб в крокет На молотке со мной конаться... Надежды нет. Надежды нет. Мне -- только восемь. Ей -- тринадцать.
Зов на прогулку под луной Она ко взрослым повторила. И я один тащусь домой, Перескочив через перила.
Она с террасы так легко Порхнула в сумерки -- как птица... Я ж -- допиваю молоко, Чтоб ноги мыть и спать ложиться.
Куда ведет их путь? в поля? Змеится ль меж росистых трав он? А мне -- тарелка киселя И возглас фройлен: "Шляфен, шляфен!"
А попоздней, когда уйдет Мешающая фройлен к чаю, В подушку спрячусь, и поймет Лишь мать в раю, как я скучаю.