Повел нас в сарай, нырнул в погреб. Мы получили два десятка яиц и шмат сала фунта на полтора.
Шерапенков вышел в шинели, в сапогах. И то, и другое ему велико. Несуразно огромной выглядит на нем баранья папаха. Вячка отвернулся, чтобы скрыть смех. А Санек с самым серьезным видом похвалил:
- Гляди, а военное-то как ему к лицу! - незаметно подмигнул мне.
Я увидел угрюмую злобу Шерапенкова. Пришла мысль: "Вероятно, при первом же удобном случае он постарается убить Чуносова... или меня... Ох, и следить я буду за тобой! - как бы предупредил я его. - Убью, лишь только что замечу!"
Мы пошли к ротному командиру, уговорившись, чтоб не возникло затруднений, не открывать ему суть дела.
Ротным у нас прапорщик Сохатский, бывший до германской войны банковским служащим. Попив чаю в доме священника, он как раз спускался с крыльца, когда подошли мы.
Чуносов поставил впереди себя Шерапенкова. Тот вместе с папахой - ему по подбородок.
- Малый с этой деревни, всю германскую прошел ездовым. Просится к нам в роту.
- Где служил? - спросил Сохатский.
Шерапенков ответил, что в 42-м Самарском пехотном полку. Оказалось, полк входил в корпус, в котором воевал Сохатский.
- Отчего надумал с красными драться?
- Должен, господин прапорщик! - твердо сказал, как отрезал, Алексей.
- У него красные невесту снасильничали, - с выражением сострадания объяснил Санек, - она с горя удавилась. Он и рвется мстить.
Шерапенков обернулся: я думал, он подпрыгнет и вцепится лгуну в горло. Было слышно, как у разъяренного человека скрипят зубы. Сохатский смотрел с изумлением. Решил, что Алексея раздирает ненависть к красным.
- Что ж, раз есть желание честно воевать - зачислим. Но предупреждаю: чтоб никаких измывательств над пленными!
В тот день основные силы дивизии стремились опрокинуть противника на линии: село Хвостово - хутор Боровский. Выйдя из Голубовки, мы получили приказ обеспечить правый фланг наступающих. В то время как полк наступал на северо-запад, на хутор Боровский, наша рота отклонилась на две версты вправо и развернулась фронтом на север.