Было три часа пополудни, погода ясная. Вдали на равнине перед нами видна деревня Кирюшкино. Вдруг из нее поползло скопление людей. Скоро донеслись звуки пения.

- Стеной прут, - с мрачной напряженностью сказал Мазуркевич, ученик фотографа из Сызрани. - Значит, резервов у них... до чертовой бабушки!

Красные шли плечом к плечу, сплошным массивом. Если командиры даже не считают нужным растянуть их в цепи, сколько же сил в их распоряжении?..

В рядах противника раздаются выстрелы, стали посвистывать пули...

В нашей цепочке не наберется и ста штыков, а на нас шагают четыреста? Пятьсот? Тысяча солдат?

Окапываться мы только начали. И хоть бы был пулемет! Сейчас они рассредоточатся, легко окружат нас на ровном пространстве и задавят. Уже можно разобрать, что они поют: "Вихри враждебные веют над нами..."

Сохатский во весь рост прошел перед цепью, бодрясь, прокричал:

- Ну, молодцы, дадим залп и в штыки - покажем подлому врагу, как нужно умирать!

Шерапенков встал с земли.

- Чего умирать-то? - крикнул с издевкой. Если б не обстановка, показалось бы: безобразничает какой-то наглец в форме солдата. - Это ж рабочие из Самары, два дня винтовка в руках, - кричал он с презрением (с презрением не только к рабочим, но и к ротному командиру). - Какой им: по местности двигаться? Они команд не понимают. Видите: на ходу стрелять учатся...

Сохатский вытаращился на него, затем повернулся к неприятелю, прижал бинокль к глазам, вгляделся. По цепи меж тем побежало оживление: вспомнилось, какими беспомощными были мы сами три месяца назад. Правда, в отличие от этих громко поющих людей, мы обожали оружие, умели стрелять: почти каждый дома имел охотничье ружье или малокалиберную винтовку "монтекристо".

Позади нас, параллельно цепи, тянется полевая дорога с жухлой травой меж колеями. Сохатский приказал роте быстро отойти за дорогу. Там мы залегли. Дорога перед нами шагах в ста пятидесяти. Приказ: установить прицел полинии травы.