Вдруг вспомнился захватывающий роман о покорении французами Алжира. Молодой французский офицер попал в плен к арабам, и они под страхом мучительной смерти заставили его принять ислам, воевать против своих.

- Или он с нами пойдет... - не могу смотреть на него, отворачиваюсь, или издырявлю его штыком!

- Он - с нами? - У Вячки Билетова - гримаса, точно он надкусил лимон. Издает губами неприличный звук.

- С на-а-ми... - протянул Санек; ему забавно в высшей степени.

- Мы не можем это решать, - неопределенно сказал Чернобровкин, обратился к виновному: - Вы, конечно, отказываетесь?

Он безразлично сказал:

- Могу пойти. Но, само собой понятно, не со страху, а от сожаленья. Вина на мне.

- Но вы не подлежите службе! - воскликнул Чернобровкин. - Вы... э-ээ... маленький.

- Я на германской полных три года был!

- В обозе ездовым? - спросил Санек.

- Правильно мыслишь. Имею два ранения. - Сбросил пиджак на землю, сорвал с себя рубашку, нагнулся. Вся левая сторона спины покрыта застарелыми язвами.

- Шрапнель, - определил Санек. Раны от шрапнели, бывает, не заживают по многу лет.

- Считаю за одно, а это - второе, - человек распрямился, показал нам на груди ямку от пулевого ранения: пальца на три выше правого соска. - Легкое насквозь.

- А чего... - Санек остановился на какой-то мысли, - иди, в самом деле, с нами. Интересно будет поглядеть на тя.

- И правда, интересно, - согласился любопытный Вячка. - Звать тебя как?

- Шерапенков, Алексей.

- Ха-ха-ха, Ленька! - Билетов ликующе, точно он ловко открыл что-то мною скрываемое, обхватил меня за плечи. - Тезка твой! Вот это да.

Шерапенков пошел в избу собраться. Через минуту выбежал хозяин, поклонился Саньку, потом - мне.

- Благодарствуем! Вы не сумлевайтесь, он воевать будет, хотя и мозгляк. А убивать его - чего... Ой, занозистый, ирод, а жалко...