На его лице - презрение. Он дает мне время его почувствовать.Отвернулся, ползет к Саньку. Тот задумывается.

- А сколь до нее бежать, до канавы? Срежет он тя.

- Мое дело!

Санек повернулся ко мне с выражением немого вопроса. У меня вырвалось:

- Я с ним...

Пулеметчик, заметив наше оживление, открыл огонь. Вскрик, ругательства. У нас еще один раненый.

Бьем из винтовок по верху скирды. Пулемет опять смолк.

- Я пошел! - не удостоив нас взглядом, Шерапенков побежал вперед. Несуразный в шинели, в сапогах, которые ему велики, в огромной папахе. "Одна шапка, - выражение Санька, - пол-его роста!"

- Хочет к красным, - возбужден Вячка. - Ой, уйдет!

- Если только они его раньше не срежут, - замечает Санек со злорадством.

Вскакиваю, бегу за Алексеем, изнемогая от сосущего, невыразимо унылого ожидания: сейчас ударит в грудь... в лицо... в живот...

За спиной - густой треск выстрелов: наши стараются прикрыть нас. Однако пулемет заговорил: распластываюсь на земле. А Шерапенков бежит, клонясь вперед: маленький человек, словно для смеха обряженный солдатом.

Заставляю себя вскочить, несусь вдогонку, наклоняясь как можно ниже, зубы клацают. Впереди, в самом деле, - рытвина. Пулемет строчит: вижу, как на пашне перед Алексеем в нескольких точках что-то едва уловимо двинулось. Это в землю ударили пули.

Я бросился в сторону, упал. Въедливо-гнетуще, пронизав ужасом, свистнуло, кажется, над самой макушкой. Последняя перебежка - и я в канаве. Шерапенков встречает ленивым укором:

- Когда знающий учит, надо язык в ж... и слушать, а не вякать.

Пополз по водороине, которая, подтверждая его догадку, заворачивала на

бугор. В ней тающий ледок, местами стоит вода. Я промок и вывозился в грязи так, как мне еще не случалось; кажется, даже кости отсырели.

- Долго еще?

Он, не отвечая, выглянул из рытвины, нехорошо рассмеялся. Осторожно высовываюсь. Скирда от нас слева и по угорью немного выше. До нее саженей тридцать. Пригибаясь, от нее спешат уйти за гребень двое, задний несет ручной пулемет.