Молчу. Думаю о Павке. Думаю - почему я не мучаюсь горем? Когда я услышал о его смерти, я словно бы в это не поверил. Мне тягостно, но боли, ужаса нет. Из-за этого чувствую себя виноватым. Возбуждаю в себе мысли о том, каким хорошим был Павел.

У меня есть еще два старших брата, сестра. Чем Павел был лучше? Тем, что старше? Тем, что в 1914 ушел добровольцем на Кавказский фронт, вернулся подпоручиком? В Народной Армии, где крайне не хватало офицеров, его сразу

же поставили командовать дивизионной разведкой. И вот в двадцать два года,

провоевав три месяца, он погиб.

Обстоятельный Санек говорит мне с нотками превосходства:

- Генерал тебе потрафил: братана хвалил. Чего его восхвалять? Кругом враг, а он лошадь расседлал - командир! А все так сделай? И накрылась бы разведка. По дури попался орелик. Любил вы...бнуться! - он с удовольствием выделил матерное слово.

Я понимаю, что он прав. Для меня это - пытка. С дрожью бросаю:

- Ну, чего привязался?

Мой бывший одноклассник Вячка Билетов замечает:

- Павел погиб от предателя.

- А он те на верность клялся никак: мужик, что пацана послал? - с ехидцей поддел Санек. - Может, он и был за красных? По его понятию - хорошо сделал.

- Значит, Ленька и отплачивать не должен? - вознегодовал Вячка.

Санек поставил котелок перед собой на землю, стал размачивать в кипятке сухой хлеб.

- Если не отплачивать, то и воевать не хрен. К тому же, братан - своя кровь.Может, бил тя по башке, жизни не давал: до расчета это не касаемо. Не рассчитался - не человек.

- Ишь, как! - вмешался вчерашний телеграфист Чернобровкин. - А военно-полевой суд на что?

- Прям у начальства забота теперь - суды собирать!

- А иначе, - не сдался Чернобровкин, - сам под суд попадешь. Как за грабеж.

- Грабеж - дело другое, хотя и тут: как посмотреть... - Санек дует на размоченный в кипятке ломоть хлеба. - А у Леньки - дело без корысти.

На рассвете мы обошли Голубовку с севера, наткнулись на полевой караулкрасных. Поднялась стрельба; опасаясь окружения, противник оставил деревню, и мы вступили в нее.