- Так... - крестьянин встал с лавки; волосы густой бороды мелко дрожат.

Дети таращатся на нас в диком ужасе. Младший, лет четырех, разинул рот, смотрит с невыразимым страхом и в то же время чешет затылок.

Равнодушно, точно по обязанности, Санек спросил:

- А куда дели сынка, какой призвал красных?

- Лешему он сын - аспид, собака! - вскричала крестьянка. - А на нас нету греха! Поди, угляди за ним, уродом...

Из-за занавески вышел подросток в потрепанном пиджаке.

- Кому меня надо? - спросил низким, с хрипотцой, голосом мужика.

Я увидел, что "подростку" никак не меньше двадцати пяти.

- Мой меньшой брат, - сказал крестьянин; потоптался, добавил: - Бобыль.

Тот стоял, небрежно расставив ноги в шерстяных носках, одну руку уперев в бок, другой держась за отворот пиджака. Бритое лицо выражало спокойную насмешку.

- Я красных притащил! Так захотел!

В словах столько невообразимой гордости, что Вячка Билетов пробормотал:

- Он в белой горячке...

Санек, вглядываясь в человека, рассмеялся смехом, от которого любому станет не по себе:

- Смотри-ка, грозная птица галка! Ох, и любишь себя! Спорим: все одно жизни запросишь?

- Дур-р-рак! - Не передать, с какой надменностью, с каким презрением это было сказано.

Почти неуловимый взмах: Санек двинул его в ухо. Ноги у человека подсеклись - ударился задом об пол, упал набок. Дети закричали; старшая девочка визжала так, что Чернобровкин с гримасой боли зажал ладонями уши.

Санек тронул лежащего носком сапога:

- Поднять, што ль, под белы руки?

Тот встал, одернул пиджак, шагнул к двери с выражением поразительного

высокомерия - мы невольно расступились. В сенях он с привычной основательностью обул опорки. По двору шел неспешно, деловито: как хозяин,