знающий, куда ему надо. Он словно вел нас. Завернул за угол сарая, встал спиной к его торцу. Это место не видно ни с улицы, ни из окон избы.

- Ты не думай, что я от страха, - усмешливо глядит мне в глаза, - я не из-за этого говорю... Сожалею я, что отдал твоего брата. Я думал, он дешевка, а он - не-е... Нисколь не уронил себя!

Санек хмыкнул.

- Началося! Сожаленье, покаянье. И в ноги повалится. Ох, до чего ж я это не терплю!

- Иди ты на ... - хладнокровно выругался маленький человек. - Не с тобой говорят. - Он не отводил от меня странного, какого-то оценивающего взгляда: - Давай, што ль, пуляй!

Я - хотя стараюсь не показывать этого - ошеломлен. Может, он не понимает, что у нас не игра? Шут, идиотик, он думает: все - понарошке? Хотя какое мне до того дело? Если б не этот замухрышка, Павел был бы сейчас жив-здоров.

Я понимаю, что должен вскинуть винтовку, выстрелить. Но я еще ни в кого не стрелял в упор.

- Сознаешься, что сам, по своей воле побежал... выдал... привел? держу винтовку у живота, страстно желая, чтобы меня захлестнула злоба.

- Верно балакаешь, - он заносчиво улыбается. - Не угодил мне твой брат! Форсистый, саблей гремит, ходит-пританцовывает, ляжками играет. Ну, думаю, красавчик, как поставят тебя перед дулом, будешь молить...

Меня взяло. Я дослал патрон, упер приклад в плечо. Сейчас ты отведешь взгляд. Я увижу ужас. Мгновение, второе... Он негромко смеется: кажется, без всякого нервного напряжения. Бешенство не дает выстрелить. Вонзить в него штык - колоть, колоть, чтобы пищал, взвизгивал, выл! Я отчетливо понимаю: если сейчас застрелю его, он, безоружный и смеющийся мне в лицо, останется в выигрыше. Мои друзья будут поговаривать об этом.

- Делай, Леня! - Санек легонько шлепнул меня по спине.

Опускаю винтовку, смятение рвется из меня неудержимым сумасшедшим смехом:

- Не-ет, я ему, хе-хе-хе, не то... я ему получше...