Казалось, они уменьшаются и съеживаются под моим взглядом, и в моей душе не было никакого чувства, ничего, кроме разочарования. А когда я заметил солдат, спящих на передних сиденьях недалеко от меня, то мысленно даже презрительно фыркнул, настолько глупой показалась мне необходимость охраны в этом поезде. Нигде вокруг не было ни малейшего намека на опасность. Что в вагоне, что снаружи, на земле - все равно. Так что не требовалось ни особой смелости, ни дерзости, когда я двинулся по проходу через вагон.

Свой поступок я могу объяснить только тем, что был в каком-то оцепенении от разочарования. Я хотел увидеть все и шел прямо по проходу, разглядывая все вокруг. Индейцы вели себя так, будто меня там и не было. Те, кто не спал. Взгляд у каждого был неподвижно устремлен в какую-то точку впереди: окно или пол, или еще куда. Они знали, что я здесь. Я в этом уверен. Чувствовал, как мурашки ползли у меня по коже. Но индейцы не смотрели на меня. Казалось, они были далеко, где-то в своем собственном мире, и не только не собирались разрешить мне приблизиться к этому их миру, но даже не хотели показать, что видели меня на краешке этого мира. Кроме одного. Это был мальчик. Как я, может, на несколько лет моложе. Он съежился около спящего воина - наверно, это был его отец, - и небольшие глаза мальчика, совершенно черные в неясном свете, неотрывно смотрели на меня, голова его медленно поворачивалась, а взгляд следовал за мной, когда я проходил мимо, и я все время чувствовал этот взгляд, пока спинка сиденья не закрыла меня от него.

Все еще в каком-то странном состоянии, как во сне. я перешел в другой вагон и, пройдя через него, прошел в третий и четвертый вагоны. Все они были одинаковые. Солдаты, ссутулившиеся во сне, скорченные фигуры индейцев, сгрудившиеся в разных позах или раскинувшиеся в забытьи. И тогда в конце вагона я увидел его. Он сидел один. Головной убор из перьев с красными кончиками висел на крючке над сиденьем.