- Ну да, может, нам это пригодится.

- Я размышляю...

- О чем?

- Я думаю, что в этот час все куплетисты города и окрестностей высмеивают нас на все лады; что "Нувель а ла Мен" нас разрезают, словно пирог; что "Газетье кирассе" знает наше самое больное место; что "Журналь дез Обсерватер" видит нас насквозь; что, наконец, завтра мы окажемся в таком плачевном состоянии, что даже Шуазель нас пожалеет.

- Что вы предлагаете?

- Я собираюсь в Париж, хочу купить немного корпии и побольше целебной мази, чтобы было что наложить на наши раны. Дайте мне денег, сестричка.

- Сколько? - спросила графиня.

- Самую малость: две-три сотни.

- Видите, герцог, - проговорила графиня, обратившись к Ришелье, - я уже оплачиваю военные расходы.

- Это только начало кампании, графиня: что посеете сегодня, то пожнете завтра.

Пожав плечами, графиня встала, подошла к шкафу, отворила его, достала оттуда пачку банковских билетов и, не считая, передала их Жану. Он, также не считая, с тяжелым вздохом засунул их в карман.

Потом он встал, потянулся так, что кости затрещали, словно он падал от усталости, и прошелся по комнате.

- Вы-то будете развлекаться на охоте, - с упреком в голосе произнес он, указывая на герцога и графиню, - а я должен скакать в Париж. Они будут любоваться нарядными кавалерами и дамами, а мне придется смотреть на отвратительных писак. Решительно, я приживальщик.

- Обратите внимание, герцог, - проговорила графиня, - что он не будет мною заниматься. Половину моих денег он отдаст какой-нибудь потаскушке, а другую проиграет в кабаке. Вот что он сделает! И он еще стонет, несчастный! Послушайте, Жан, ступайте вон, вы мне надоели.

Жан опустошил три бонбоньерки, ссыпав их содержимое в карманы, стащил с этажерки китайскую статуэтку с брильянтиками вместо глаз и величественной поступью вышел, подгоняемый раздраженными криками графини.

- Загляденье! - заметил Ришелье тоном, каким обыкновенно льстец говорит о страшилище, которому про себя желает, чтобы тот свернул себе шею. - Он дорого вам обходится... Не правда ли, графиня?