Да как пошел, да как пошел чесать. Бах, бах, бах! мимо, свистки, крики, брань, бах, бах! И все красное-красное: либо жизнь из Касьяновых глаз выкатывалась вон, либо шинкарка кумачами машет: "Врешь, хлоп твою в лоб, не словишь. От ведмедя убегивал", - кувыркался Касьян из ямы в яму, через голову, как заяц. А на рассвете поплелся к железной дороге, к станции. - Оказия, - крутил он головой. - Из Ересеесе поплыл, да в Ересеесе и опять попал. Ах, ах, что я своей бабе-то скажу! Вздуть придется! Залез Касьян в товарный вагон: - Прощай, ленок-кормилец, - и от горькой обиды засморкался. Московская столица. Забился Касьян в уголок вагона и не успел как следует осмотреться, что за люди с ним - вдруг обход: свистки, трещетки, ясны пуговки... И стадо стрюцких, будто мыши от кота, в толкотне и гвалте мигом из вагона марш. Погоня следом. Пуст вагон, только чей-то узелок возле Касьяна. - Руки вверх! Это чей узелок? - Мой, надо быть, - не задумываясь, сказал Касьян, и почтительно воздел, как поп, руки к потолку. - Билет! - Какой билет? Это для проезда? - спросил Касьян. - А его у меня взял сосед, пучеглазый такой, гнусавый... Он, окаянная душа, первый из вагона сиганул. И как остался Касьян во всем благополучии один, цоп за узелок. Ба-ба-ба! Деньги. Вот те Христос - деньги! Касьяна аж пот прошиб. Развязал узелок - червонцы. Перекрестил червонцы - целехоньки, как лежали, так и есть, даже ни один не сшевельнулся. Касьян пал брюхом на находку и в хохот, в крик, в радостные слезы. Под брюхом у Касьяна деньги, а в уголке по-собачьи кобелек сидит, головкой со стороны на сторону поводит, умильно на Касьяна смотрит. Сгреб его Касьян аккуратненько за шиворот, давай целовать в уста: - Ты андель, а не пес! Ей-богу, право. Какое счастье завсегда от тебя валит. Запхал Касьян в пазуху червонцы, подбоченился и пошел гоголем на станцию: - Кондуктор! Кондуктор! Нам в товарном не желательно, при деньгах мы. Где тут самый скорый? Где билеты выправляют? А кондуктор сердито ему: - В скорый в лаптях не пустят: дух от тебя.