К.: Согласен с Вами. Но вот Вы требуете исключения статей 70 и 190-I -сейчас пересматриваются все статьи кодекса и, возможно, что указанные Вами статьи будут отменены.

Я: Семь лет вы морите меня голодом за размышления, завершающиеся программой установления в стране структур обеспечивающих свободу слова. И вы хотите, чтобы я прекратил борьбу с вами из-за одного вашего "возможно"? Да Вы смеетесь! Мне нужен результат -- исключение из кодекса преступных статей, сажающих за слово. И это еще будет только первый шаг.

К.: Почему Вы так неуступчивы? Ведь все ваши товарищи по заключению написали заявления...

Я: (подхожу к стене и глажу ее пальцем) Положим, я хочу пробить эту стену. Действуя так, как я это делаю, добьюсь я результата?

К.: Понимаю Вас.

Я: Да: чтобы уступила стена, мне надо пробивать ее чем-то твердым, неуступчивым.

К.: Но ведь заявление о готовности соблюдать советские законы не имеет юридической силы и ни к чему Вас не обязывает. Оно совершеннейшая мелочь и Ваше упорство в этом вопросе совершенно непонятно!

Я: Если это мелочь, то поступитесь ею и выпустите меня без каких бы то ни было условий. Для меня принципиально: выйти, не приняв никаких условий для своего освобождения.

К.: Нет, на это мы пойти не можем.

Я: Значит, и для вас это не мелочь.

В камеру ко мне (в этот мой приезд в Махачкалу) посадили бывшего профессора МАТИ Виктора Корзо, осужденного за подстрекательство к даче взятки и сидевшего недалеко от Махачкалы в поселке Шамхал, в лагере усиленного режима. Профессор сказал мне, что в изоляторе он по своим делам, но занимался он исключительно моими делами -- целыми днями убеждал меня написать заявление. Он уговаривал меня месяц! Нас в камере было двое, и однажды дело дошло до того, что в камеру вошел начальник оперчасти капитан Абдуллаев и вместе с Корзо стал убеждать меня написать заявление! Тут уж я возмутился, и нас с Корзо развели.