Я внимательно взглянула на Нэн. Еще не видя подергивающейся жилки на ее виске, я поняла, что сестра в бешенстве. Чертей Нэн поминает лишь тогда, когда на самом деле с языка у нее рвется нечто совершенно непечатное.

– …нам с сестрой стоило немалых трудов совершить это неблизкое путешествие…

Однако! Вообще-то мы добрались сюда за десять минут. А послушать Нэн – так целых десять дней тряслись в общем вагоне.

– …чтобы исполнить наш гражданский долг, – и вот так вы нас принимаете? Да это… это просто возмутительно!..

Мне, вероятно, следовало восхититься выдержкой Нэн, но, честно говоря, я не сводила глаз с лица Гецманна. И при этом мечтала, чтобы Нэн заткнулась.

Но она и не думала. А пока сестрица держала яркую речь насчет гражданского долга, у Гецманна было достаточно времени, чтобы ее разглядеть; и глаза его все больше сужались.

На середине убедительной фразы Нэн о «преступности, принимающей угрожающие размеры», Гецманн подал голос:

– Минутку… Я не мог видеть вас по телевизору или… – Детектив взъерошил свой «ежик» и вдруг щелкнул пальцами: – Ага, вспомнил! Вы с радио. Верно?

Вместо ответа Нэн достала из своего рюкзака, который она упорно именует ридикюлем, визитную карточку и протянула Гецманну.

Довольно картинным жестом.

Не раз и не два за минувшие годы случалось, что презентация сестрицей своей визитки в моем присутствии повергала меня в депрессию на несколько дней. Да знаю, знаю. Нельзя же быть такой узколобой! И тем не менее, прожив домохозяйкой всю свою взрослую жизнь, невольно проникаешься убеждением, что иметь работу, при которой полагается визитная карточка, – это более чем солидно.

Но сейчас – кажется, впервые на моей памяти – я даже чуточку обрадовалась, что у меня нет собственной визитки. Это давало мне возможность спокойно стоять и наблюдать, как Гецманн прожигает взглядом дырки на карточке Нэн.

– «Кентукки – Индиана», значит? – протянул Гецманн, и его голубые глаза потемнели. – Это не та станция, что устраивает идиотские рекламные кампании?