- Змей ты, Дмитрич! Уж и помечтать не даешь о спокойной пенсии. С рыбалкой, грибами, с этими - как их? - патиссонами!

- Что такое патиссоны? - спросил Голубков.

- Понятия не имею. Овощ какой-то. Вроде огурца, только плоский. Ладно, бери ручку, пиши:

"Москва, директору ФСБ генерал-полковнику..." Написал? А дальше так: "Направляем Вам полученные оперативным путем фотоснимки секретного агента отдела 12-С Деева..." Как его там?

- Геннадия Степановича.

- "...Геннадия Степановича, а также копию только что поступившего к нам экспертного заключения об идентификации его личности как..."

- Мы получили заключение две недели назад, - напомнил Голубков.

- А что такое две недели по сравнению с семью годами, которые Пилигрим мирно лежал ребром между столами? Миг! Так что не придирайся. "...Как находящегося в розыскных списках Интерпола международного террориста Карлоса Перейры Гомеса по кличке Пилигрим, или Взрывник". С новой строки, продолжил диктовать Нифонтов. - "...Считаем необходимым приобщить эти материалы к находящемуся в архиве ФСБ досье". Все. За моей подписью. Перепечатай на нашем бланке на машинке. Сам. Никаких вторых экземпляров. Черновик сразу сожги. Завтра утром отвезешь пакет в приемную директора ФСБ. Лично. Ты там кого-нибудь знаешь?

- Не имел удовольствия.

- Тем лучше. Подойдешь к одному из референтов, представишься и спросишь, кому ты должен передать пакет. Он спросит, что в пакете. Ты скажешь.

- А если не спросит?

- Все равно скажешь. Ну, попросту, свои же люди. У тебя получится. Но он обязательно спросит.

- Значит, Рузаев не соврал, когда сказал в интервью, что у него на Лубянке есть свои люди? - заключил Голубков.

Нифонтов подтвердил:

- Да. Пока на подозрении двое. Оба дежурили в тот день, когда пришла шифрограмма с грифами:

"Весьма срочно, совершенно секретно, экземпляр единственный". Это установила служба собственной безопасности ФСБ.