И вот при этом-то общем испуге послышалось игривое постукивание в наружную дверь, словно камешком либо косточкой: "тик-так, тик-так!"

"Ой! Ой! Он! Жердяй!"

Похолодело сердце у Феоктисты Ивановны, язык отнялся: хочет крикнуть и не может.

Никто не тронулся с места.

Но игривое постукивание продолжалось недолго: вскоре весь дом содрогнулся от сильного стука в дверь, и послышался знакомый голос.

- Господин наш, Василь Григорьич! Отворяйте! - придя в себя, крикнула хозяйка.

Старая Авдотья оказалась куда смелее молодых. Закряхтела, заворчала, а всё же поднялась с пола и торопливо поплелась, прихрамывая, в прихожую.

- Ты ли это, батюшка, родимец наш Василий Григорьевич? - спросила она, подойдя к двери.

Все ясно услышали сердитый голос хозяина. Засуетились.

Отлегло у всех от сердца: "Слава тебе, господи! Не жердяй!"

Феоктиста Ивановна заторопилась навстречу мужу.

Вместе с густыми клубами ледяного холода, хлынувшими в переднюю горницу, вошел сам хозяин дома, Василий Григорьевич Грязной. Его пышные черные кудри заиндевели, усы и небольшая борода побелели, щеки разрумянились. Цыганские озорные глаза оглядели всех насмешливо:

- Ага! Испужались? То-то!

Развязывая кушак и снимая саблю, он весело сказал:

- Гостя привел. Хотел нас обмануть... Нет, брат, шалишь! Не тут-то было. Попался голубчик.

Он указал жене рукой на длинного, худого человека, чудно одетого. Его держали за руки двое дюжих стражников. Незнакомец бормотал что-то на не понятном никому языке. Бороды нет - одни усищи. За ним, громко смеясь, вошли со двора дворянин Кусков, ближний друг Грязного, постоянно сопутствовавший ему в ночных объездах Москвы, и еще двое дворян.