Все это еще больше осложняет и без того запутанное положение дел, и не удивительно, что некоторые ученые, махнув рукой, предлагают вовсе отказаться от употребления термина «игра» как научного понятия или попросту объявляют, что «игр нет», что это артефакт, своего рода самообман исследователей.

С этим, разумеется, невозможно согласиться, игры животных — реальность, но прав американский исследователь поведения животных У. Уэлкер, когда он пишет, что невзирая на очевидность существования игр животных и их приспособительного значения, все попытки их научного объяснения носят, скорее, характер гипотез, которые не проверялись или вообще трудно проверить. Убедительно доказано, подчеркивает Уэлкер, ссылаясь на многочисленных исследователей, что игра способствует процессам научения, но как конкретно накопленный в ходе игр опыт может в дальнейшем оказаться полезным для взрослого животного, по его мнению, еще предстоит детально изучить.

Беков также указывает на то, что игру можно легко узнать, но весьма трудно дать этому феномену четкое объемляющее определение, пригодное даже для тех относительно немногих видов млекопитающих, у которых формы игры были описаны, тем более что игры выступают у представителей разных отрядов млекопитающих в весьма различных формах.

Так что же получается? Разброд и смятение среди ученых умов? Нет, конечно, но глубокие разногласия, обусловленные прежде всего исключительной трудностью общей проблемы развития поведения и психики животных.

Действительно игровая активность молодых животных представляет собой сложный комплекс весьма разнообразных поведенческих актов и этим в известной степени объясняется и многообразие толкований игр, при которых акцентируется тот или иной компонент в ущерб другим. Но основная причина неудач попыток построения общей теории игры у животных, на наш взгляд, кроется в том, что научный поиск ведется исследователями с неверной исходной позиции, а именно ошибка состоит в том, что игру животных принято рассматривать как особую форму или особую категорию поведения.