- Моя фамилия,- сказал Танненбаум,- в переводе с немецкого означает ель.

- Ельцин, значит? спросил Соболин.

- О! Борис Николаевич! Великий реформатор! Великий. Я перед ним преклоняюсь,- ответил Женя и продекламировал:

- О Tannenbaum! О Tannenbaum! Wie grun sind deine Blatter.

Сам же и перевел:

- О ель! Как зелены твои листья... то есть, конечно, иголки. Прекрасное, могучее дерево. Я, знаете ли, испытываю с ним некое родство. Чувствую его дремучую языческую лохматость.

- У вас не только родство,- сказала, разглядывая лысую танненбаумановскую голову, Аня,- у вас и внешнее сходство несомненное.

- Могучее дерево, могучее,- согласился Женя.- Устремленное ввысь.

Я подмигнул Лукошкиной и показал ей большой палец.

- Да,- продолжал Женя,- устремленное ввысь, как... э-э...

- Фаллос,- сказал я.

Жизнерадостно заржали Повзло и Соболин. "Фи!" - скривилась Лукошкина.

- Как фа?..- изумленно спросил Танненбаум.- Странно... я хотел сказать: как ракета.

- И я тоже. Фаллос. Так штатники называют свою новую ракету-носитель. На Венеру полетит. Фаллос - он всегда на Венеру.

- А-а,- уважительно произнес Женя,- я не знал... Фаллос.

Бывшая комсомольская база отдыха находилась на большой поляне посреди соснового леса. Посредине стояло двухэтажное строение в форме буквы "Т", поодаль были разбросаны отдельные домики, стилизованные под швейцарские шале. Светились окна, на стоянке сбились в стаю несколько автомобилей разной национальности и цены: от моей любимой отечественной "Нивы" до навороченной "тойоты-лэндкрузер".

- Уже собирается народ,- сказал, кивнув на машины, Танненбаум.Коллеги-журналисты... акулы, так сказать, пера.