Сначала я отвезла сына. Пансион был в чудесном зеленом парке с футбольным полем, кортами и открытым бассейном. Кто-то купался, кто-то гонял по дорожкам на велосипеде (обязательно — для безопасности, в шлеме, вообще-то в нем кататься было жарко, жаловался потом мне сын, но это правило выполнялось неукоснительно). Нас отвели в его комнату — десять кроватей, заправленных обычными, вроде наших, одеялами. Мебели минимум. Сумки под кроватями. Теперь это был его дом — правда, не слишком надолго. Итак, я сдала сына воспитателям: бросила кутенка в воду, — не приходите хоти бы дня три! — напутствовали они меня. И я поехала к Рут.

Ей было лет пятьдесят. Сухопарая, светловолосая, с тонкими губами. Она отвела меня в мою комнату, и первое, что бросилось в глаза, — свод правил, вывешенный на стене. Их было штук десять. Около некоторых стояли восклицательные знаки — один, два, три. Я ощутила легкое беспокойство.

Двигаясь по дому. Рут не переставала говорить. Кажется, я попала в светский дом. Ужин накрывали в гостиной, на скатерти, с сервировкой, претендующей на изысканность. Кроме меня, в доме жила молоденькая испанка, и Рут обожала разговаривать с ней об Испании, Россия ее не интересовала — она представлялась ей чем-то далеким, и, без сомнения, опасным — чем-то вроде Бермудского треугольника.

— У вас, конечно, есть дом? — спросила она меня в первый же вечер за ужином.

Я вынуждена была признать, что дома у меня нет. До этой минуты я никак не ощущала его отсутствия. Но из чувства патриотизма, помню, в тот момент мне остро захотелось, чтобы он был. Увы. Была квартира, правда, в центре города. Двухкомнатная. Муж. Ребенок.

— Значит, вы едите в той же комнате, где спите? — прикинув мою ситуацию в уме, спросила Рут с неподдельным ужасом.