Стол был пуст - ни книг, ни брошюр. Видимый печатный материал валялся на полу, в образе скомканной газеты. В углу - чемодан, койка более чем холостого вида и тяжелая дубовая трость. Зато пол был щедро усеян окурками и спичками.

- Нам, пожалуй, серьезно придется сейчас беседовать... - сказал Геник, рассматривая девушку. - Вы, конечно, против этого ничего не имеете?

Люба расширила глаза и нервно повела плечами. Странно даже спрашивать об этом.

- Что же я могу иметь? - тихо и вопросительно проговорила она. - Чем серьезнее, тем лучше.

Последние слова прозвучали просьбой и, отчасти, задором молодости. Лицо Геника стало непроницаемым; казалось, оно потеряло всякое выражение. Он сильно затянулся папиросой, окружая себя голубыми клубами дыма, и сказал уже совсем другим, твердым и отчетливым голосом:

- Хорошо.

Люба ждала, молча и неподвижно. Глаза ее прямо, с покорностью ожидания, смотрели на Геника.

- Хорошо! - повторил он медленнее и как бы в раздумье. - Так вот что, Люба, для удобства и большей продуктивности разговора, мы сделаем так: я буду спрашивать, а вы отвечать... Идет?

- Все равно, - сказала девушка, напряженно улыбаясь. - Это как на допросе.

- Ну, да... Видите ли - это, по некоторым соображениям, важно для меня.

Люба молча кивнула головой.

- Да. Так вот: скажите, пожалуйста, - сколько вам лет?.. Это нескромно, но, надеюсь, вам не более двадцати, так что, - мы, конечно, не рассоримся.

- В августе будет восемнадцать... - слегка покраснев, сказала девушка. - А что?

- Хм...

Новые клубы дыма и новый окурок на полу. Геник достал и зажег свежую, третью по счету, папиросу.

- Я так боялась этого! - тихим, срывающимся голосом заговорила Люба, и ее лицо, правильное и нежное, внезапно покрылось розовыми пятнами. - Того... что... может быть... моя молодость... может там... помешать, что ли... но...