- Там живу, - качнул Колька головой вниз.

- Та-ак... Здешний, значит... Ну, садись, рассказывай...

- Чего рассказывать? - насторожился Колька, а сам посмотрел в сторону дома: не идут ли за ним.

- Так, вообще... Тебя как зовут?

- Колька.

- Так вот, Колька... Значит, Колька... Валяй, рассказывай дальше...

- Об чем рассказывать?

- Ну, мало ли у тебя?.. Есть такие ребята... разговорчивые... Вот и ты, брат, такой, - я уж вижу...

- Нет! - уставился Колька на его ухо, из которого тоже лезли седые волосы.

- Плохо!.. Плох ты, Колька... Должен ты говорить и меня учить, а я должен слушать... в священном трепете...

- Ты говори сам, - предложил Колька.

- Я?.. Я уж говорил, брат Колька... Мне уж надоело.

И вдруг подавил он трубочку белую, - из нее так и выскочила, как червячок, оранжевая краска.

Старик повозил ее кисточкой по дощечке и ляп-ляп - вдруг загорелись, как живые, макушки собора.

От удивления, от крайнего восторга у Кольки как разинулся рот, так и не хотел очень долго закрыться. Эта яркая краска, от которой, как живая, стала церковь, эта золотая краска в серебряной трубочке его приковала... Тут же, около ящичка с другими красками, была на землю брошена эта трубочка.

И вот Колька присел на корточки так, что прочный большой палец его правой ноги пришелся как раз к этой трубочке, и он, не сводя глаз своих с незлых черных глаз художника, занятого своим этюдом, начал осторожно двигать этим пальцем, чтобы подтянуть трубочку под ступню.

Все не закрывая рта, как причарованный, глядел он на художника, и, заметив его взгляд, самодовольно говорил старик:

- Да-с... Вот так-то, брат Колька... Называется это - жи-во-пись... Живопись называется... От тебя же я все-таки смиренно жду, что ты мне такое велемудрое расскажешь...

- На кой? - хрипло выдавил из себя Колька, чувствуя уже трубочку под ногою.