- Конечно, нотацию, - справедливые ваши слова, Иван Николаич, - говорит тем временем отец Кольки. - Однако что поделаешь? Природа, она преодолевает натуру, - вот!

Оттого, что он нес в гору тяжелый узел с бельем, у него из слабой узкой груди дыхание вылетает со свистом, но кашлять он не решается, терпит, и только трет себе шею рукавом рубахи.

- Мне до вашего мальчишки нет дела и до вас тоже! - кричит сиделка. Белье себе я сама стираю!.. Мне есть дело только до куклы, которую, если хотите знать, я и не покупала, - да здесь такую и не купишь, - а подарила мне больная одна за мой труд каторжный, бессонный, если хотите знать!.. "У вас есть, говорит, дочка - девочка?" - "У меня есть, говорю, маленькая дочка - девочка". - "Так вот это ей, говорит, от меня подарок за ваш каторжный труд ночной!.."

Из-под очков на желтые щеки выползают у нее слезы, но тонкая талия все разгибается - сгибается, разгибается - сгибается, точно она делает гимнастику.

- Что вы ко мне с той куклой пристали? - начинает кричать и Фекла. - И очи мои той куклы не видели. Где ж она, эта кукла, быть может, когда ее нет?

- А я аж давно от Жени своего слышу, - медлительно продолжает о своем Иван Николаич, сверху вниз уставясь в морщинистое лицо Савелия с очень большими глазами. - Зря на цыганку думаете, будто она это взяла, обождите... И после цыганки пароход мой у меня никак двое сутков был...

- А чего лестница на чердак стоит?.. Ты ставила? - не слушая, спрашивает у жены Савелий.

- Какая лестница, - отвяжись ты, хвороба!.. Лежала себе лестница, где и счас лежит!..

- Однако стоит...

И тут же как-то сами собой тонкие, в серых брюках, ноги плотника Ильи задвигались к лестнице, и вот уж, завернувши фартук, попробовав руками, выдержит ли, - лезет Илья на чердак и бормочет:

- Стамеску еще одну я где-й-то посеял, - хорошую стамеску, - нонче такой не найдешь... Не иначе, как тут у него склады...