А Бурилов показался очень забавным. Все разошлись, а он за своей "Эрикой" стучит. Стихи? Точно!.. Ему очень хотелось выглядеть респектабельно. И, как всегда в таких случаях, получалось наоборот. Пиджак и цветастая рубашка велики - шея торчит из ворота чайной ложкой в стакане. ("Лирика!" - суровый Куртов!) Зато это были настоящие блайзер и батник. Манжеты батника прятались в рукавах блайзера, но поминутно вытягивались владельцем наружу (не пропадать же таким запонкам!). На подбородке росла колючая проволока, грозящая перерасти в жидкую бородку. А волосы старательно зачесаны с затылка на лоб, "Внутренний заем" - так это называется. Лысеет уже поэт Бурилов. Тяжек путь творческой личности. Где-то мне попадалось: "Поэт не должен быть ни толстым и ни лысым. Красавцем должен быть! И в этом главный смысл!"

Я кладу перед красавцем листик и спрашиваю, не он ли это потерял. Он говорит:

- Опять тепло подземных... Ага! Мои! - И вопрошает взглядом.

- Есть что-то общее с Рождественским, - говорю я, нагло льстя.

- Это что! - воссиял Бурилов. - Это еще не доведено до кондиции! Вот "Волосы" - на самом деле. Читали? - Он вытягивает из стола стопку вырезок и тщательно-небрежно пододвигает "Волосы".

Не надо беспокоить волосы!

Не надо прятать их назад!

Они, как дождевые полосы,

Исполосовывают взгляд...

Дальше я уже не читаю. Потому что раньше читал. Еще не в вырезках, а в литературной странице "районки" две недели назад. Откуда и вырезано. Только фамилия не Бурилов, а Крепкий. Ну, конечно! Псевдоним. То-то я Бурилова на страницах газеты не помню...

Но я все равно глазею в эти строчки, чтобы дать пииту время сообразить. И боковым зрением вижу, что он глазеет на листик, который я ему принес. И он сглатывает, а я отрываюсь наконец от "Волос". И Бурилов-Крепкий понимает, что с раздачей автографов надо будет подождать. И спрашивает: