Искалечь как угодно человека, но оставь ему рассудок, - он все-таки человек... Но отними то, чего и глазом не видно, то, что там, в черепе, - и кончено: и отца нет!.. Какой же это отец, который воет, плюет в тебя, зубами щелкает и вот-вот тебе в щеку вцепится?.. Это уж зверь дикий!.. Он нас, кажется, и не хотел обидеть, но, может быть, он не в силах был бы уж нас не обидеть... И искусал бы, и мы бы взбесились... И мы бы неизбежно стали кусаться, и нас бы неизбежно должны были убить!..

Повторяю: тогда ведь не было прививок... И вот мы бежали от дома задами, огородами; а до нас досягали со двора крики и вой, и даже выстрел я слышал: это моего отца убивали!..

- И убили?

- Конечно, убили... Когда мы вернулись домой, уж лежал в сарае на соломе не отец, а только труп его... и скоро его увезли...

- Бешенство ведь бывает и тихое, - сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

- Бывает тихое, бывает буйное... У отца было буйное... И улица наша не тем была занята потом, что его убили, а тем, не укусил ли он еще кого. Но оказалось - в этом деле народ наш действовал очень дружно.

Какой-то Степка-шорник ловко попал ему камнем между глаз, и он упал, а потом били его все по голове, без лишнего, чтобы скорее убить... А выстрелил напоследок из охотничьего ружья Фома-утятник...

Когда уходил вниз в город Ефим Петрович, я следил за ним глазами, пока не растворился он в густых серых сумерках. Но неприятен мне стал теперь город внизу, повсюду уже проколотый желтыми огоньками.

Когда я вернулся, все еще плавал в моей комнате отголосок встревоженной речи этого здорового на вид крепкоплечего человека, и было почему-то долго это; и в комнате теперь, когда он уже ушел, стало почему-то гораздо теснее, чем когда сидел он за столом, пил чай, говорил о своем детском и выставлял иногда для защиты от меня налитую, тугую, толстопалую, квадратную ладонь.

Моя собачонка Мишка, маленькая дворняжка, похожая на медвежонка, спала обыкновенно на дворе около дома.