Офицеры заговорили между собой. Прохор прислушался:

- Вот, господин полковник, тот самый еврей, которого вчера поймали около моста. Продолжает твердить будто он музыкант и не имел никакого отношения к порче моста.

Полковник вскинул на пианиста тяжелый взгляд серых глаз.

- Похоже на правду, - сказал он медленно, - для такой работы нужна медвежья сила, а это какой то... - не договорив, он обратился к пленному: Музыкант?

- Да.

- Сейчас проверим. Покажи, что ты можешь, - полковник кивком ука зал на стоящую у стены старенькую фисгармонию.

- Если ты действительно такой известный музыкант, как говоришь, мы тебя отпустим. Играй!

Пленный подошел было к фисгармонии, но подняв руки, вдруг поглядел на свои синие сведенные холодом тонкие пальцы и в бессилии уронит их.

- У него руки замерзли, - оказал майор полковнику.

- Согрей руки, - коротко приказал полковник и снова кивком снизу вверх показал на лампу.

Музыкант подошел к лампе и стал греть руки. Тонкие кисти его светились насквозь. Казалось, видно, как течет в них кровь. Прохор глядел на эти руки, забыв, зачем он здесь, забыв начатый рассказ над развернутой картой.

Музыкант сел за инструмент. Жестом, так хорошо запомнившимся Прохору с первого концерта, потер руки и стал задумчиво глядеть на свои длинные, все еще багровые от холода пальцы. Прохор увидел на их тонкой коже глубокие ссадины в кровоподтеки. Пианист тоже, словно сейчас только заметив, что руки его изранены, бросил испуганный взгляд на немцев и поспешно склонился над инструментом.

Погребальное пение Реквиема заполнило горницу, рвалось сквозь дребезжащие окна, в стужу, в темную тишину леса, подступавшего к самой усадьбе.

Полковник неотрывно глядел на руки пианиста. Его брови все ближе сходились над золотым переносьем очков. Поймав это движение бровей, майор крикнул музыканту: