Николай Николаевич недаром пользовался уважением и любовью матросов, так как сам любил их и относился к ним с редкой по тогдашним временам гуманностью. Он очень редко прибегал к телесным наказаниям и редко дрался, и то только в минуту служебного гнева, "с пыла", как говорили матросы, и без жестокости.

И матросы, отлично понимавшие начальство, прощали своему старшему офицеру эти вспышки. Они уважали его как хорошего моряка и справедливого человека, а главное, чувствовали, что Николай Николаевич не чужой им и, понимая трудную их службу, бережет их, не изнуряя непосильными работами, не придираясь зря и не гнушаясь иногда поговорить с матросом, сказать ему ласковое слово, обмолвиться шуткой...

И зато как же они старались для своего старшего офицера, которого окрестили прозвищем "Ласкового" за то только, что он обращался с ними по-человечески.

- Да... положение из бамбуковых! - согласился капитан и крикнул в рупор:

- Молодцы, ребята!..

- Рады стараться! - крикнула сотня голосов.

- Скоро на вольной воде будем! - продолжал капитан. - Тогда обсушитесь и обогреетесь. И по чарке велю раздать за меня!

- Покорно благодарим! - раздались голоса.

- Это Ласковый за нас постарался! - заметил какой-то матрос.

- Беспременно он! - подтвердили со всех сторон.

Матросы капитана не особенно любили и все хорошее, что делалось для них на клипере, всегда приписывали старшему офицеру.

Прошли еще долгих четверть часа, и в это время налетевшая волна смыла капитанский катер, висевший поверх борта, и проломила часть борта.

VI

- Как время, Евграф Иваныч? - нетерпеливо спросил капитан. - За ветром не услышишь, как бьют склянки.

Старший штурман, словно бы закаменевший в неподвижной позе у компаса, расстегнул пальто, достал из кармана вязаного шерстяного жилета свой английский полухронометр и поднес его к освещенному компасу.

- Без пяти четыре! - проговорил он.