У второго поначалу подозревали разрыв селезенки от удара тяжелой глыбы. Нас с Джоном выпустили через несколько часов. Как оказалось, моя "кровоточившая рана" была плодом воображения. Камень, стукнув меня по боку, завалился за спину, и я налег на него всем телом. Поскольку камень был горячий - нагретый самое малое до ста градусов, - он причинил мне, несмотря на одежду, ожог второй степени, который заживал добрых два месяца, и я ощущал его последствия еще полтора года спустя.

К понятной радости от того, что нам довелось пережить почти без потерь столь потрясающее приключение, добавлялось чисто профессиональное удовлетворение от сознания, что мы впервые наблюдали малоизученное фреатическое явление как бы изнутри. Я получил зримое подтверждение того, что применительно к этому типу извержений нельзя говорить о взрыве, поскольку взрыв, идет ли речь о порохе, атомной бомбе, лопнувшей шине или... вулкане, проявляется в мгновенном освобождении большого количества энергии, находившейся прежде в ограниченном объеме. А у нас процесс длился свыше тринадцати минут... Кроме того, взрыв в первое же мгновение достигает пика интенсивности; на Суфриере мы наблюдали, как струя пара в течение тридцати-сорока секунд набирает мощность и застывает "на максимуме" до конца извержения.

Свежей лавы все-таки нет

На следующий день мы с Жозе Ортегой вновь поднялись на место происшествия. Мне хотелось окончательно убедиться в отсутствии следов свежей лавы среди выброшенных вчера обломков. Это следовало сделать еще и потому, что вечером памятного дня префект устроил пресс-конференцию, на которой профессор Аллегр повторил, что среди вылетевшего пепла он видел пугающее количество свежего вулканического стекла. Куда более пугающе прозвучал его вывод: присутствие магматического расплава в непосредственной близости от поверхности предвещает скорый вылет палящей тучи!

Мне хотелось еще разок на свежую голову оценить размер бомб, которыми накануне нас закидал Суфриер.