Психология преступника выдает преступника, и он оставляет на месте преступления следы. Значение следа в общей картине преступления обретается только впоследствии, и потому a priori важен каждый след. След может оказаться не играющим роли, слишком общим, слишком распространенным:

– Ну что тут?

– Еще один разлагающийся трансвестит… Похоже его пришибли молотком, как и остальных. Это нам о чем-нибудь говорит?

– Еще бы. У любого яхтсмена в Южной Флориде на яхте есть молоток. След может оказаться значимым:

– На лице покойного ожоги от сигареты. Рядом нашли окурок сигареты с гвоздикой.

Даже отсутствие материальных следов на месте преступления оставляет возможность предполагать по сцене преступления наличие тех или иных следов психологических: маньякальность, психопатия, фиксация на том или ином частичном объекте, бред преследования, дисфория и т. д.

Преступник, как и всякий субъект уникален. Уникален своими психическими констелляциями. Он – собрание (пред)определенных кодов, коллекция (пред)определенных идентификаций, архив (пред)определенных поведенческих паттернов, реестр (пред)определенных жизненных сценариев. Уникальность не в единственности, но во множественности. В единственности множественность.

На сцене, там, где желания связывают субъекта с другими, возникает густая аффективная завеса. Поиск свидетелей, анализ и самоанализ уникального субъекта не вызывает доверия, доверия к себе, доверия своим чувствам. Шерлоку Холмсу этот феномен хорошо известен: «самое главное – не допускать, чтобы личные качества человека влияли на ваши выводы. Клиент для меня – некоторое данное, один из компонентов проблемы. Эмоции враждебны чистому мышлению».