- В храме божьем, милок. Ноне день субботний.

- Пахоты чьи? - деловито допытывался Демидов.

- Божьи, батюшка, - поклонилась бабка. - Наезжают башкирцы, мужики одаривают их кой-когда, вот и все тут! И какие это пашни - скудость одна. К пресвятому покрову в закромах - ни зернышка...

- Ладно, спасибо на том, баушка, - поклонился Селезень.

Бабка покосилась на его черную бородищу, укрыла ладошкой незлобивую улыбку.

- Из цыган, должно быть? - спросила она. - Не сердись, сынок, и цыгане народ добрый.

Демидов встал с завалинки, потянулся.

- Где поповское жило? - спросил он старуху.

- Вон крайний двор!

Держа на поводу коней, Демидов и Селезень побрели к дому священника. Там у плетня они привязали их и зашли в дом. В опрятной горнице пахло вымытым полом, свежими травами, набросанными на широкую скамью.

- Эй, кто тут есть? - закричал Демидов. На его зов никто не откликнулся.

- Должно быть, все на моленье ушли, - разглядывая избу, сказал Селезень. - Скромненько попик проживает. Ох, как скромненько! - вздохнул он.

Никита улегся на скамью. Приятная усталость сковала члены, ароматом дышали травы; за тусклым оконцем, как красный уголек, погасала вечерняя заря. Демидовым незаметно овладел сон. Селезень распахнул настежь дверь и уселся на порог. Как сыч, неподвижно, неслышно оберегал хозяина...

Заводчик проснулся, когда в избе загудел голос священника. Не выдавая своего пробуждения, он полуоткрыл глаза и незаметно наблюдал за ним. Иерей был высок, жилист, молод лицом и статен. В длинной холщовой рясе, которая болталась на нем, как на колу, он походил на жилистого, костистого бурсака. Русые волосы косицами падали ему на плечи, не шли к его остроносому подвижному лицу. Поп расхаживал по горнице и разминал длинные ручищи.

"Силен человек!" - подумал Демидов и открыл глаза. Молодой священник смутился:

- Умаялись, поди, с дороги. Не обессудьте, сударь, подать к столу нечего. По-вдовьи живу. Сам по дворам хозяйским мытарюсь: ныне день у одного, завтра у другого...