- Трудно будет нам теперь... Горько! Сам Демид пожаловал...

На землю легла лютая зима. К этой поре Демидов объехал башкирских тарханов и глухие улусы. Места лежали богатые, а народ пребывал в бедности: не виднелось на пастбищах конских табунов и овечьих отар. Жаловались башкиры:

- Зимой гололедь одолела, все табуны пали от бескормицы!

Никита весело хмыкал:

- То верно, собак по улусам больше, чем коней. По кобыленке на три башкирские семьи.

Заводчик обещал башкирам:

- Отдайте земли, кои у озер полегли, каждому старику будет ежегодно отпущено по красному кафтану, а молодцу по доброму коню. А в праздник вам, слышь-ко, будет выдано каждому мяса невпроворот. Ешь - не хочу? А ныне какие вы тут жители? Мясо-то у вас в коей поре бывает...

Приказчик Селезень неотлучно находился при хозяине. Он поддакивал Демидову.

- Что за жизнь: тут все рыба да рыба - у нас будет и говядина!..

Два дня Демидов улещивал тархана: угощением и посулами уломал его. Купчую крепость с башкирами заводчик учинил по всей законности российской и обычаям кочевников. Времечко Никите Акинфиевичу выпало для этого удачное.

Башкир согнали в понизь. Из-за гор рвался злой ветер. Выл буран, и башкиры зябли на стуже. Одежда на кочевниках надета - одна рвань, ветром насквозь пронизывало. Стоят башкиры и зубами стучат: скорее бы со схода уйти!

Демидов знал, чем допечь кочевников.

- Студено, баешь? - ухмылялся он, похлопывая меховыми рукавицами. Душа вымерзнет так, а ты живей клади тамгу [рукоприкладный знак, который ставили башкиры вместо подписи] да в кош бреди, пока жив.

В теплой собольей шубе, в оленьих унтах, заводчик неуклюже топтался среди народа и поторапливал:

- Живей, живей, чумазые! Ух, какой холод!

Башкиры клали тамгу и отходили...

Отмахнул Демидов за один присест большой кус: по купчей крепости несведущие в делах башкиры уступили ему огромные пространства в шестьсот тысяч десятин за двести пятьдесят рублей ассигнациями. Отошли к цепкому заводчику богатые леса, многочисленные горные озера, изобильные рыбой и водоплавающей птицей.