Хотя многие из арендаторов и соглашались с доводами Богомолова о нелепости проекта, но идти против богатого Гюнтера, который, как они догадывались, имел в будущем особые виды на бухту, никто не решался.

Все это приводило Богомолова в отчаяние; он дважды бросал работу и собирался совсем уйти с бухты. Возмущали его и арендаторы, которые бухту превратили в биржу, в источник новых доходов, и лихорадочно покупали и продавали участки еще не существующей земли.

Но нефтепромышленники вновь уговаривали Богомолова, этого беспокойного инженера-чудака, шли на мелочные уступки, задабривали деньгами, и Богомолов снова возвращался к работе.

И сейчас, сидя в ванне, он подумал: "И вот теперь, почти через пятнадцать лет, когда былая мечта о работе по моему проекту может претвориться в жизнь, когда меня об этом просят большевики, случилось самое страшное и непредвиденное: я ослеп, и ослеп окончательно. Как работать, будучи слепым? Кому довериться?"

Взвесив все "за" и "против", он все же надеялся, что, возможно, он все-таки сможет работать: Киров не стал бы зря говорить, что ему помогут, - ведь нефть нужна им, большевикам, а не ему, Богомолову. На какое-то мгновение ему вдруг даже представилось, что, конечно, он великолепно справится с работой, в этом не может быть сомнения, тому порукой его долголетний опыт работы на бухте, накопленные знания, блестящая память, благодаря которой он может так хорошо ориентироваться в окружающей обстановке и помнить и по сей день каждую пядь новой земли, созданной им.

И когда он твердо поверил во все это, когда почувствовал, что он не какой-нибудь покинутый слепец на окраине Крепости, - на него разом нахлынули мысли...