Дверь приоткрылась, но лишь на длину блеснувшей стальной цепочки.

– Пожалуйста, предъявите документы, – теперь уже более уверенно сказала молодая женщина.

Бурский раскрыл служебное удостоверение, цепочка звякнула, их пригласили в квартиру.

– Извините, мне страшно одной. После исчезновения мужа я боюсь, как бы не случилось чего-нибудь и со мной.

Прихожая оказалась необыкновенно большой, но до отказа забитой самой разнообразной мебелью. В исполинском зеркале на стене отражались подставки для зонтов, для сумок, какие-то сундуки, калошницы, стульчики, пуфики, шкафчики, а надо всем царила необъятная – под стать зеркалу – вешалка, способная вместить одежду нескольких десятков гостей.

И уж вовсе поражал воображение холл. Не менее чем на сорока квадратных метрах тут красовались: японский цветной телевизор, сверкающий музыкальный комбайн размерами со шкаф и рядом с ним японский кассетофон (примерно полторы тысячи левов, если перевести на болгарские деньги, отметил про себя Бурский). Из валютных магазинов была и роскошная люстра с семью плафонами, и, разумеется, мебель: столик, покрытый толстым черным стеклом, диван и три глубоких кресла, обитые темно-коричневой кожей. Одно из кресел облюбовала сиамская кошка – вся бледно-бежевая, лишь ушки и хвост темно-кофейные. И, разумеется, с голубыми глазами.

– Слезай, миленькая, – чуть подтолкнула ее Кандиларова, но кошка только потянулась, выгнулась колесом и снова улеглась. – Иди, Жози, не ставь нас в глупое положение перед товарищами.

Кошка явно поняла, чего от нее хотят, и замяукала – угрожающе, странно взлаивая.

– Такая капризная, – как бы оправдываясь за своенравного зверька, сказала Кандиларова.

– У меня тоже кот, но послушный, – смиренно проговорил Бурский. – Не успею ступить на порог, а он уже хозяина встречает… Да вы не беспокойтесь, пусть сидит в кресле, я могу и постоять.

Судя по всему, Кандиларова почувствовала иронию в его словах. Кошечка была осторожно перенесена на толстый светлый ковер, раскинувшийся от стены до четырехстворчатого окна.