Я огляделся. Вокруг не было ни души, но чья-то любопытная физиономия все же выглядывала из соседнего двора. Мне показалось, что это был пацан, но я мог и ошибиться.

Судья Пырьев, явно постаревший и обрюзгший, уже шел нам навстречу. Жена была моложе его лет на двенадцать, не меньше, и рядом с ним смотрелась как настоящая фиалка. Она быстро объяснила мужу, кто мы такие и чего хотим. Этот козел вмиг посерьезнел и приосанился, затем, прокашлявшись, протянул мне вялую судейскую руку. Видит Бог, я хотел сперва плюнуть на нее, а потом дико рассмеяться ему в лицо. О, это была бы сцена! Разумеется, я не сделал этого. Не из опасения, что в доме есть кто-то еще, а просто из уважения к женщине и чужой жене. Ещё с юности я усвоил одну простую, но важную вещь — нельзя, недопустимо обижать и унижать людей при их близких. Даже когда они виноваты и заслуживают оскорблений. Это примерно то же, что избивать парня в присутствии его девушки. Омерзительная сцена, которая остается в душе как рубец.

Конечно, я пожал его гнусную руку, и мы молча прошли в гостиную. Все в ней дышало чистотой и отличалось изысканным вкусом. Ничего лишнего, но впечатляюще, словно здесь жил не скромный чиновник, а богатый искусствовед либо антиквар. Да, это была не Толяшина задрипанная хибара, в которой мы когда-то тормознулись с Гадо. Чьи-то слезы и чьи-то деньги год за годом творили это чудное гнездышко для подонка, который давно привык к слезам и мольбам. Ему не нужно было просить, ему несли сами, со страхом думая о том, возьмет или не возьмет.

Хозяйка вышла на кухню приготовить нам чай, а мы сидели и разговаривали. «Клиента», конечно, удивило то обстоятельство, что мы заявились без предупреждения и согласования вопроса, но Тара ловко выкрутился, не дав мне открыть рта. Он сказал судье, что господин Висконти — опытный журналист и прекрасно осведомлен о методах работы властей в бывшем СССР.