Андрей прошел через все четыре комнаты, мельком посмотрел на стены, увешанные картинами знаменитых мастеров и иконами в золотых и серебряных окладах, украшенных драгоценными камнями, и оказался в крохотной клетушке — это был черный ход, в который вел узкий коридор с массивной деревянной дверью. Он потряс дверь — заперта как всегда, не открывалась уже много лет — и вернулся в гостиную. Затем Андрей снова достал мобильный телефон — квартирный телефон могли прослушивать, а номер мобильника еще никто не знал — позвонил своему адвокату и назначил встречу на десять утра у себя дома.

Далее Андрей задвинул тяжелые шторы на окнах, включил свет во всех комнатах и медленно пошел от стены к стене, любуясь невероятной игрой красок. Он видел все это и раньше, но при Николае Васильевиче стеснялся подолгу стоять у картин и восхищаться ими. Здесь были французские импрессионисты, иконы кисти Рублева, Ушакова и лучших иконописцев строгановской школы в богатейших окладах, Репин, Кустодиев, Петров-Водкин, словом, перечислить великих русских и иностранных мастеров было просто невозможно. Но особенно Андрею нравились голландцы — Брейгель, Бейкелар, Поттер, Хальс. Он знал что эти картины числятся или как утерянные или пропавшие сотни лет назад. На десерт Андрей оставил сокровища, хранящиеся в старинном сейфе, замаскированном под шкаф. Андрей протянул руку, встал на цыпочки — академик пользовался для этого низкой табуреткой — достал из-за книг на полке тяжелый бронзовый ключ, открыл им шкаф, набрал сложный код и осторожно снял с полки одно из исчезнувших яиц Фаберже. Считалось что пропало пять императорских пасхальных яиц, в том числе так называемое «ледяное», сделанное из искусно подобранных бриллиантов, но два из них стояли в сейфе академика Трофимова. Андрей понимал, что Николай Васильевич держал все эти сокровища дома не из жадности, нет, просто он не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на них, погладить, почувствовать сквозь золотой шлем скифского воина грохот копыт многотысячных конских табунов.