- Уберите его от меня, ребята! Вы видите, я не наношу ему ударов. Я не желаю вступать в драку. Я хочу уйти отсюда.

Круг оставался недвижим и безмолвен. Молчание принимало зловещий характер, и у Уотсона захолонуло сердце. Пэтси сделал попытку свалить его на пол, кончившуюся тем, что Уотсон опрокинул его на спину. Вырвавшись, Уотсон вскочил на ноги и устремился к выходу; но круг зрителей стал стеною на его пути. Он обратил внимание на их физиономии - бледные, белые, как мел, физиономии людей, никогда не видящих солнца, - и понял, что люди, загородившие ему дорогу, - ночные хищники городских трущоб. Его оттеснили назад к Пэтси, опять ринувшемуся на него с опущенной головой. Снова обхватил он врага и, пользуясь минутной передышкой, обратился к шайке. И опять его обращение осталось гласом вопиющего в пустыне. И тут Уотсона охватила жуть. Ибо он знал немало случаев, когда в такого рода притонах одиночки подвергались физическому насилию - им ломали ребра, расшибали физиономии, избивали до смерти. Он понял также, что если хочет спастись, то не должен наносить ударов ни нападающему, ни его пособникам.

Но в нем кипело законное негодование. Семеро против одного - ни при каких обстоятельствах этого нельзя было назвать честной игрой! Он уже злился, в нем начал просыпаться дремлющий в каждом человеке зверь, жаждущий боя. Но он вспомнил о своей жене и детях, о своей незаконченной книге, о десятке тысяч акров своего ранчо - горного пастбища, которое он так любил. Мимолетным видением сверкнуло перед ним голубое небо, золотое солнце, заливающее светом пестреющие цветами луга, ленивый скот, бродящий по колено в ручьях, и мельканье форелей в водяной ряби. Жизнь была хороша, слишком хороша, чтобы рисковать ею под влиянием минутной вспышки животной ярости! Короче говоря, Картер Уотсон струхнул и скоро остыл.

Его противник, мастерски взятый в тиски, силился сбросить его.