Свои три десятка оленей Любина бабка пасла в глубине острова, далеко в тундре. Она зналась с шаманом и в своем чуме хранила деревянных божков. Выезжая на охоту и на рыбалку, Тасей прятала древних дедовских божков под малицей в надежде на их помощь. Три года на острове об Октябрьской революции даже не слышали. Пароходы из Архангельска не приходили. Не приезжали на своих карбасах с Большой земли и русские промышленники и торговцы. За это время вдовый ненец Филипп Ардеев посватался и женился на вдове Устинье, матери Любы. Весть о новом замужестве невестки быстро долетела до чума Тасей. Взбешенная бабка запрягла оленей и понеслась в Медвежье. Она надумала отобрать внучку, но в пути сообразила, что девчонку ей легко не отдадут. Надоумил шаман, к которому Тасей заехала посоветоваться. Она выкрала девочку, когда Филиппа и Устиньи не было в чуме. Когда же Устинья, догадываясь, куда пропала Любаша, вместе с мужем подъехала к чуму Тасей, бабка встретила гостей с ружьем наготове. Так и осталась пятилетняя Люба-Мэнева жить у злой, нелюбимой, почти чужой бабки. - Нету у Тасей сына, - говорила бабка Любаше. - Нету у Тасей внука. Тасей будет старая. Мэнева будет оленей пасти, на охоту ходить, старою бабушку кормить. Так говорила Тасей, но сама она не очень заботилась о внучке и кормила ее дурно. Так говорила Тасей, но большая-большая старость была от нее еще далеко. А вообще Тасей говорила мало. И еще меньше говорила маленькая Люба. Подолгу оставаясь в чуме одна, она росла молчаливой и запуганной. Бабка выменивала у русских на песцовые шкурки водку и табак, и тогда девочка особенно боялась ее. Пьяная бабка плясала и пела и заставляла Мэневу курить трубку. Любаша кашляла, плакала и пыталась убежать. Но Тасей хватала ее, больно трясла за плечи и потом бросала на шкуры, а сама во весь голос пела, дико завывая, и плясала. Но вот в прошлом году Филиппа Ардеева избрали председателем островного Совета. Он переехал из чума в дом, а Устинья стала просить его вернуть в семью дочь.