— Так нет их у тебя!

— Есть. Они спят до поры на спине! Я даже чувствую их. Пыталась однажды улететь, но помешали. И понимаешь, Ваня, я уже приготовилась: набрала полную грудь небесной синевы, закрыла глаза, подняла руки — и вдруг слышу: «Куда намылилась, дурная транда?» А я уже приготовилась к прыжку с крыши нашего дома. С двенадцатого этажа. Там внизу на зеленой лужайке ворковали голуби. Я не стала б лишней среди них.

— Ирина, чем тебя обидели люди? Неужели из-за одного гада возненавидела всех?

— Ванюшка, какой чудной! Ты, наверное, вспоминать будешь, когда я улечу? А знаешь, если ты вынесешь кусочек хлеба, наверное, став голубкой, возьму у тебя с руки. Чего тебя бояться? Да и ты не прогонишь, узнаешь меня в птице.

— Нет, Ирина! Не надо, не улетай! Живи человеческой жизнью! — испугался Петухов, на минуту представив, что станет с бабой, сигани она с высоты.

— Доктор, а на что мне земля и люди? Здесь все знаю. Тут смех вперемешку с горем, любовь с грязью, радость с бедой перемешались. Нет покоя, нет чистого облака и мечты. Люди всюду влезут и помешают, истопчут, изомнут и заплюют даже святое. Не хочу, не могу больше так жить. Меня нельзя связывать и держать в клетке. Я птица! Я вольная, сильная птица! Хочу в свою стаю! Я случайно отстала от своих, мне пора вернуться, меня ждут. Здесь все чужое. Мне все надоели!

Начинался очередной приступ. Иван сам сделал укол Ирине, уговорил ее прилечь, дождаться своих голубей, чтоб снова не заблудиться среди чужих.

Ирина заснула. А главврач, глянув на Петухова, сказал тихо:

— Запомните, коллега! Наши больные особые. Они как дети. Их обидела судьба. Потому нужно иметь много добра в душе, чтоб работать с ними. Помните, наши стулья всегда придвинуты спинками к стене не случайно. Потому что любят нас в лицо, а в приступах нападают сзади, со спины. И последствия могут быть всякими. Гарантий нет ни у кого. И прошу тебя, Ванюша, никогда не расслабляйся на работе и не забывай о своей безопасности. Сам понимаешь, с наших больных спроса нет…