Заметив непорядок, указывал мастеру. Придирчиво рассматривая у окна очищенные шкуры, спрашивал: - Маркович, сколько с утра сделали? Дедко Пастухов записей не вел, все держал в памяти. - Леха - пятнадцать, Семен да Дементий - по восемнадцать. Бабы - по двадцати, а малой шешнадцату раскинул... "Малой" - Родька. - Так-так, - Вавила посматривал на ссутуленные спины строгалей. - Опять бабы вас обогнали? Вам, мужики, не стыдно ли? - Без стыда лица не износишь, - отвечали ему. - У баб, видно, клепики острей. - За что вам деньги плачу? - не слишком строго, однако недовольно ворчал хозяин. - Скоро везти товар в Архангельск. Поторапливаться надобно. - А мы не стоим без дела. Вавила молча поворачивался к двери и уходил, высоко неся голову. Когда из светлого дверного проема темной несокрушимой глыбой надвигался хозяин, Родька невольно втягивал голову в плечи, и нож в его руках ходил проворней. Не то чтобы боялся хозяина, нет. Раньше Вавила относился к нему вроде бы на равных. Но как только Родька взял в руки клепик, надел фартук, сразу почувствовал зависимость от хозяина. Дедко Иероним частенько подходил к Родьке. Подсаживался на чурбан, закуривал короткую трубку и, морщась, вытягивал больные ревматизмом ноги. Смотрел, как Родька орудует клепиком, подбадривал парня добрым словом. В цехе стало теплее: начали топить жир в чанах. И духота стояла теперь невыносимая. Строгали настежь открывали дверь. И на улице потеплело. Весна оттесняла холод к северу, в просторы океана. Родька с грустью смотрел в раскрытые двери - побегать бы с ребятами последние дни, покататься на лыжах, на санках. Но некогда: надо заработать денег. Осенью Тишка в школу пойдет, ему предстоит справить обувку, одежку. И Родька строгал и строгал шкуры, снимая пластами жестковатый тюлений жир тонкими, но крепкими руками, в которых огромный клепик казался тесаком. - Скажи, дедушко, - спрашивал он мастера, - почему мужики сдают шкуры Ряхину? Разве не могут сами обработать да свезти в Архангельск.