Иначе там кожевенный завод станет. Государству один убыток будет. В цех впорхнула Меланья в темно-синем платье с оборками в три яруса, в бархатной на лисьем меху жакетке. Легкая на ногу, невысокая. Лицо тонкое, белое, напомаженное. Для кого румянилась и напомаживалась - неведомо. Для мужа разве? Так он этого не любит: морщится, видя, как Меланья "шпаклюет" лицо перед зеркалом. Перешагнув порог, она поднесла к лицу надушенный платочек. - Вавила! - сказала тонким капризным голосом. - Иди, кушать собрано. И пакет из города привезли. Вавила нарочно помедлил, сохраняя степенность и мужское достоинство. - Сейчас разговор завершу и явлюсь. - Являйся скорее! - жена, словно белка, быстро юркнула в открытую дверь. Отойдя на несколько шагов, расчихалась. - Ну и ароматы!.. - И засеменила по утоптанной тропинке к дому. Вавила поднялся с чурбана, одобрительно потрепал Родьку по плечу: - Как сгонит лед, шхуна в Архангельск пойдет. Поведет Дорофей Киндяков. Просись к нему зуйком. Скажи: я согласен. Понял? - Понял, - кивнул паренек. 2 Дорофей Киндяков был старинным приятелем Елисея. Вместе хаживали они в молодости на канинские реки за навагой, на прибрежный зверобойный промысел. Вместе росли, учились в церковноприходской школе, потом "молодцевали" и женились на задушевных подружках, однофамилицах Панькиных: Елисей - на Парасковье, Дорофей - на Ефросинье. На досуге Родион любил бывать в доме Киндяковых. Дорофей принимал парня ласково и дружески, говорил серьезно, как, бывало, с Елисеем, будто и не было меж ними разницы в годах. И жена его Ефросинья не отпускала Родьку без угощения - обедом ли, ужином ли накормит, чаем с баранками напоит. Дорофею было уже под сорок. Высокий, широкоплечий, с рыжеватинкой в волосах и бороде, он слыл опытным мореходом и почти ежегодно плавал шкипером на ряхинских судах. Характером был крут и упрям. Иной раз перечил хозяину, но тот терпел, потому что в любом споре на поверку выходило: прав кормщик.